Анатолий Байбородин. Птички Божии не жнут, не сеют

   Автор — Анатолий Байбородин, член Союза писателей России, исполнительный редактор православного альманаха «Иркутский Кремль»

                                                        Птички Божии не жнут,  не сеют 

Степенный зажиточный мужик ведает от святых отцов: в окно подать – Богу дать, что скупому человеку Господь убавит веку. Вот и вырешил: на Святой Пасхальной седмице тряхнуть мощной, авось не убудет. Да и всё может случится: и богатый к бедному стучится. Бывало, иной  нажил махом — ушло прахом.

 Потчует богатый мужик голь перекатную – прошаков деревенских, христославов; стол и не ломится от разносолов, да и не скуден ествой.  Мог бы, что не мило, то и попу в кадило, но  стыдно в святые дни угощать объедками. Умилённо и сурово помолясь, истово перекрестясь, хозяин и христославы, усаживаются за столы дубовые, за скатерти браные, где яства сахарные, питья медвяные. По закуске и стол – престол.

 «Не взыщите, братья, чем богаты, тем и рады. Третий год недород…»  Хозяин смущенно краснеет, а дошлый прошак ухмыляется в реденькую бороду: де, упаси Бог тебе жить, как прибедняешься. Раньше был Ваньча, теперичи Иван.

Искоса, словно волк на теля, поглядывает мужик на едоков и думает огрузлую, неповортливую, воловью  думу: «Браво живут, ни кола, ни двора, ни скотинёшки, ни ребятёшки; небесами облачаются, алыми зорями подпоясываются, белыми звездами застегиваются…Ни забот, ни хлопот». «Вы масло-то на хлеб мажьте…» «Мажем, мажем, кормилец…» «Кого же вы мажете?! Ломтями кладёте…» Прошаки, сутулясь под тяжким взглядом, тихо и пугливо хлебают бараний кулеш, мажут коровье масло на ломти белого хлеба. Чавкают голыми ртами, трут голыми деснами хлебушек, чавкают, а про себя, поди,  ворчат:  кореная ества поперек горла топорщится…

Мужик, с утра разговелся, щедро насытил утробу и  молитовку деревенскую прошептал: «Слава Те, Господи, Бог напитал, никто не видал, а кто видел, тот не обидел»; и, уже сытый,  косится  мужик на христославов-христорадников, на еству и вздыхает про себя: «Горбом все добыл, в поте лица да в мозолях, а эти… – насмешливо оглядывает едоков, – лодыри, до пролежней кирпичи протирали на  печи да тяжельше ложки ничего не подымали. Разве что христославить под окном  мастаки…» Но вдруг вспомнил отца, что дожил век в стуже и нуже, весело утешаясь: «Богачи едят калачи, да не спят, ни в день, ни в ночи; бедняк чего не хлебнёт, да и заснёт, ибо мошна пуста, да душа чиста».

Сын,  сам горбатясь от темна до темна, нанимая батраков на хлеба и покосы, зажил богато, веря: тот мудрён, у кого карман ядрён. Но слышал он, трудяга, крот земляной, яко рече Господь: «Птички Божии не жнут, не сеют…», но не может вместить в мужичью душу Божественные глаголы: да ежли все людишки обратятся в птах Божиих и  перестанут пахать да сеять,  вымрут же?..»  Поминается евангелийская Марфа, что  «приняла Его в  дом свой»  и «заботилась о большом угощении», а сестра её Мария …нет бы подсобить… «села у ног Иисуса, и слушала слово Его». И когда Марфа посетовала: «сестра моя одну меня оставила служить? Скажи ей, чтобы помогла мне. Иисус сказал в ответ: «Марфа, Марфа! ты заботишься и суетишься о многом; А одно только нужно: Мария же избрала благую часть, которая не отнимется у ней». Вот и мужик деревенский навроде Марфы… но и хлопотливая, заботливая Марфа, обрела святость,  как и молитвенная  сестра  Мария.

До святой Марфы мужику, что до синих небес, но охота вместить, и он усерднее угощает прошаков. Поснедав, нищеброды-христославы помолились, перекрестились, благодаря Бога, что нынь борода не пуста, затем поясно поклонились хозяину, коснувшись дланями матери-сырой земли, и в голос: «Благодарствуем, кормилец. Милость Божия, Покров Богородицы, молитвы святых тебе, добрая душа, и всей родове твоей…» Мужик смутился, покраснел от стыда и невольно отмахнулся от поклона: «Не за что… Вам поклон, что снизошли, добрые люди… Помолитесь за мою душу грешную…»  И вдруг мужику стало легко и светло на душе, словно слетели с горба долгие, крестьянские лета, и он, отроче младо, умилённо обмер в березняке, вечор черневшего посреди серого, предснежного неба, а нынь …в белоснежном покровце, средь небесной голубизны… светлого, осиянного нежарким, ласковым солнышком.

                                                                                                   Русский

Бывший колхозный агроном, ныне зажиточный и работящий деревенский мужик, толковал мне в рождественском застолье: «На сон грядущий, Тоха, книги читаю, да… О русских!.. В библиотеке-то шаром покати, в город заказываю… Чита-аю, паря… Телевизор не гляжу – брехня собачья. А книги читаю… и даже божественные.  Я ведь, Тоха, крещенный, меня мамка исподтишка  крестила при Никите Кукурузнике. Да…  И вычитал я, Толя, что на весь мир лишь один народ  богоносец – русский, прочие блудят во тьме кромешной. Во как … Может, паря,  богоносец был, да  сплыл… Какой там богоносец, когда  в деревне сплошь и рядом –  пьянь да рвань. А уж лодыри-и!..  каких белый свет не видал. В пень колотят, день проводят… И живут… без поста, без креста. А тоже, паря, русские… Ага… Но, паря, интересно  рассуждают: водку жрёшь, до нитки пропиваешься,  в канаве валяешься,  – русский,  пашешь от темна до темна – жид,  под себя гребёшь.  Вот и пойми: русский – он  пахарь по натуре или пьянчуга горький?..  Хотя… лодырь да пьянчуга Русскую Империю сроду бы не выстроил.  Весь мир перед Русью шею гнул. Да-а…  Но,  видно, выдохлись мы, паря. Испокон  веку мужика  власть ломала через колено, и, похоже, доломала. Хана, однако… А может, одыбаем, как ты думаешь?..

                                                                                 Москва

В кои-то веки  выбрался в белокаменную, где в последний раз гостил лет десять назад, где ныне, увы, снежные и зоревые купола, луковки и маковки, кресты «сорока сороков» в визгливо пёстром, иноверном, иноземном рекламном смраде, и нужно душевное усилие, чтобы у паперти храма отвлечься от содомского ора и визга, восприять молитвенный дух православной Москвы. И когда удается, то, оглядывая русские соборы, ощущая себя пред их величием червием земным, суетным и  невыправимо грешным,  вновь и вновь дивишься, вроде и не веришь: русские ли мужики  во славу Христову  сотворили эдакую божественную красу, коя иноземцам-иноверцам и не снилась даже в самом боговдохновенном сне?.. И невольная гордость за родимых братьев и сестёр прямит ссутуленную спину, горделиво вздымает понурую голову к сияющим куполам, словно и ты приложил дух свой и ремесло к дивному русскому величию.

 

                                                                        Дворяны-смутьяны

Когда, словно царственный  листвень, подточенный инославными и родными  кротами да короедами, со вселенским гулом рухнула великодержавная рабоче-крестьянская  власть, и  в  русской образованщине взыграла белая монархическая кровь; ошалело кинулись сыны рабочих и колхозников окапывать свои родовые и сословные дерева, жадно нашаривая в толще веков княжеские  корни. И редкие уже, как при Советах, гордились крестьянскими, а уж тем паче – рабочими  корнями. Моя отеческая и материнская родова, к скорби, изведанная лишь до дедова  колена,  – воспетые  мною в повестях и бывальщинах,  забайкальские  мужики и бабы, коих  ни за какие пироги и пышки не променяю  на князей и графей.  Мой умудренный деревенский родич так бы молвил: «Оно и слава Богу, что не угодили в родову графья да князья: дворяны – смутьяны… Кичился по-француски дворянин, пока не дал ему шее крестьянин…»

Другие материалы автора:

Анатолий Байбородин: «Русский — человек отеческий!»

Живое словоPermalink

Добавить комментарий