К вопросу о воспитании и образовании детей в дворянской семье (первая треть XIX века)

Автор — Ксенофонтова Ирина Ивановна — младший научный сотрудник
отдела экскурсионной и массовой просветительской работы
Государственного Лермонтовского музея-заповедника « Тарханы»
«Тарханский вестник» №17, л. 151-177
Исследователь творчества Лермонтова Б. Т. Удодов писал: «Для Лермонтова детство — одна из немногих непреходящих человеческих ценностей«. В поэме «Сашка», он, относящийся ко всему с глубокой ироничностью, тем не менее, восклицает:
К чему, куда ведет нас жизнь, о том
Не с нашим бедным толковать умом,
Но, исключая два-три дня да детство
Она, бесспорно, скверное наследство.
Описанию детских лет как одного из наиболее важных периодов в жизни главных героев отводится много места в таких произведениях М. Ю. Лермонтова, как «Люди и страсти», «Странный человек», «Вадим», неоконченная повесть «Я хочу рассказать вам», «Мцыри», «Сказка для детей» и др.» Огромное значение Лермонтов придавал своим детским, дажемладенческим годам, их влиянию на всю последующую жизнь.
Хранится пламень неземной
Со дней младенчества во мне…
………………………………….………..
Моя душа, я помню, с детских лет
Чудесного искала…
Лермонтов считал, что в детстве человек способен к всеобъемлющему восприятию мира. Интересно, что в юношеской записке он отмечал: «…В пятнадцать же лет ум не так быстро принимает впечатления, как в детстве». Детские впечатления остаются с человеком на всю жизнь: «Долго, долго ум хранит первоначальны впечатленья…»
Детство Лермонтова (почти половина его короткой жизни) прошло в Тарханах. Связь Лермонтова с Тарханами была прочной и органичной, и его детские и отроческие впечатления служили неиссякаемым источником для его поэтического воображения. Старший современник Лермонтова К. Н. Батюшков писал: «Ничто не может изгладить из памяти сердца нашего первых сладостных впечатлений… Если первые впечатления столь сильны в сердце каждого человека, если не изглаживаются во все течение жизни, то тем более они должны быть сильны и сохранять неувядаемую свежесть в душе писателя».
Обращаясь к мемуарной, исторической и художественной литературе, мы попытаемся составить общее представление о воспитании и образовании детей в русской дворянской семье первой трети XIX в., что представляется нам важным в свете различных аспектов деятельности музея-заповедника М. Ю. Лермонтова.
С XVIII в. дети стали предметом особого общественного внимания. Забота о воспитании, комфорте ребенка являлась показателем развития общества, его высокого сознания и дворянской культуры, определявшей духовное развитие России. Детство становится одной из важнейших тем искусства и литературы. Вслед за «Детскими годами Багрова внука» С. Т. Аксакова, затем «Детством» Л. Н. Толстого в русской литературе появляется жанр автобиографического повествования «из детства». Ранний возраст постепенно стали рассматривать как важныйпериод жизни человека с особой психологией, мировоззрением, чувствами.
Одним из проявлений этого интереса к детям явилась и специальная мебель, которая в XIX в. становится обыденным явлением. Для детей отводят специальные комнаты — «детские», где они проводят самые ранние годы жизни.Упоминания о «детских» встречаются во многих произведениях художественной литературы. «Он [Каренин] по несколько раз в день ходил в детскую и подолгу сиживал там, так что кормилица и няня, сперва робевшие перед ним, привыкли к нему… В первой детской Сережа, лежа грудью на столе и положив ноги на стул, рисовал что-то, весело приговаривая».Детские комнаты, как правило, помещались в верхних этажах, в антресолях. Они были невысокими. Небольшие окна располагались невысоко от пола. С учетом этого и мебель в антресольных комнатах делали более низкую.
Вот как ребенок из обедневшей дворянской семьи (1830 г.) в романе А. К. Шеллера-Михайлова «Гнилые болота»рассматривал остатки былого благополучия родного дома: «Я же, тогда еще двухлетний ребенок, сидя на высоком стуле и ожидая подачки, обозревал все окружавшее меня… Сурово смотрели на меня из темных углов и массивный шкап с бронзовой отделкой, и брюхастый комод, почти почерневший, и стулья с тяжелыми потускневшими спинками».
Совсем другие чувства испытывает герой повести Л. Н. Толстого «Детство»: «Набегавшись досыта, сидишь, бывало, за чайным столом, на своем высоком креслице; уже поздно, давно выпил свою чашку молока с сахаром, сон смыкает глаза, но не трогаешься с места, сидишь и слушаешь. И как не слушать? Маман говорит с кем-нибудь, и звуки голоса ее так сладки, так приветливы. Одни звуки эти так много говорят моему сердцу!».
О детских годах вспоминал С. Т. Аксаков: «Две детские комнаты, в которых я жил вместе с сестрой, выкрашенные по штукатурке голубым цветом, находившиеся возле спальной, выходили окошками в сад, и посаженная под ними малина росла так высоко, что на целую четверть заглядывала к нам в окна, что очень веселило меня и неразлучного моего товарища — маленькую сестрицу».
Е. А. Андреева-Бальмонт в своих воспоминаниях пишет, что в их доме детские располагались наверху и внизу, на первом этаже, для старших братьев и сестер с гувернантками: Меблировка в этих комнатах была везде одинаковая: кровать, покрытая белым кисейным покрывалом, перед кроватью коврик. Мраморный умывальник, в который наливалась вода сверху. Шкаф для белья. Письменный стол и этажерка для книг. Только в расстановке вещей на письменном столе и в выборе их проявлялся личный вкус каждого обитателя комнаты. Хотя оригинального было мало, так как младшие дети всегда подражали старшим… Верхние детские состояли из двух комнат и прихожей. Мы, младшие дети, жили там совсем особенной жизнью с няней Дуняшей, под началом немки бонны Амалии Ивановны Гедовиус. Старушка эта выходила в нашей семье шесть младших детей. Она нас мыла, одевала, кормила, водила гулять, не отходила от нас ни днем,ни ночью. Дуняша чистила наши платья, убирала наши комнаты, приносила из кухни в подвальном этаже готовую еду, мыла посуду, подогревала молоко на печурке и больше ничего. Обе печки-голландки топил дворник, приносивший дрова снизу,белье стирала прачка. Амалия Ивановна вечно что-то шила, штопала, вязала и возилась с нами.
1229458783_21

Стульчик детский. Россия. Первая четверть XIX в .
(100 и двенадцать стульев . М., 2000. С. 89)

358608-3e2a236dd398d3e0

В детской. П. Вдовичев. Литография. 1820-е гг.
(Попова Н.И. Музей-квартира А.С. Пушкина. Л., 1989. С. 51)

Особую роль в жизни дворянских детей играли няньки, дядьки. Е. Водовозова в своих мемуарах рассказывает о своем детстве — 40-х годах XIX в.: «В жизни моего семейства няня играла выдающуюся роль. Мы, дети, были крепко привязаны к ней, а я и моя сестра Саша любили ее даже больше матери… Всю любовь, всю привязанность своего доброго сердца няня отдала нашей семье. У нее не было своей жизни: ее радость и горе были исключительно связаны с нашей жизнью».
М. Ю. Лермонтов был привязан с детства к своему дядьке А. И. Соколову, который опекал своего питомца всю его жизнь.
А. С. Пушкин посвящал стихи своей няне. Неизвестный художник XIX в. в своей работе «Летний сад в Петербурге» изобразил детей с няней на прогулке (няня, гуляющая с двумя маленькими детьми, подвязав полотно под грудь ребенка, учит его ходить).
По портретам детей первой половины XIX в. трудно определить, кто изображен — мальчик или девочка. «Едва ли не одно из самых первых воспоминаний моих — это колонна, прислонившись к которой я горько плакал: какой-то старик дразнит меня «Александрой Аркадьевной», потому что по моде того времени совсем маленьких детей одевали девочками»,— вспоминал троюродный брат М. Ю. Лермонтова Александр Аркадьевич Столыпин.
Судя по литературе, изобразительному материалу XIX в., мы можем сказать, что, подрастая, мальчики начинали носить чулки, панталоны, детские курточки, рубашки с отложным воротничком. Из обуви — «башмаки с бантиками», ботинки, сапоги.
Когда десятилетний герой повести Л. Толстого «Детство» приехал в Москву к бабушке, то к ее именинам мальчику было сшито новое платье, которое «оказалось превосходно: коричневые полуфрачки с бронзовыми пуговками были сшиты в обтяжку — не так, как в деревне нам шивали на рост, — черные брючки, тоже узенькие, чудо как хорошо обозначали мускулы и лежали на сапогах. «Наконец-то и у меня панталоны со штрипками, настоящие!» — мечтал я, вне себя от радости». А вот его одиннадцатилетняя сестра Любочка «ходила в коротеньком холстинковом платьице, в беленьких обшитых кружевом панталончиках». В таком же наряде увидел Николенька и Сонечку Валахину, приехавшую к ним в гости. Когда лакей взял ее салоп и снял с нее меховые ботинки, то перед ним предстала «девочка в коротеньком, открытом кисейном платьице, белых панталончиках и крошечных черных башмачках. На беленькой шейке была черная бархатная ленточка…»
В короткой кисейной юбочке «черноглазая, с большим ртом, некрасивая, но живая девочка, с своими детскими открытыми плечиками, выскочившими из корсажа от быстрого бега, с своими сбившимися назад черными кудрями, тоненькими оголенными руками и маленькими ножками в кружевных панталончиках и открытых башмачках», — такою впервые мы встречаем Наташу Ростову на страницах романа Л. Толстого «Война и мир».
Судя по семейным и детским портретам, девочек стригли коротко, как и мальчиков. Скорее всего, это было связано с соблюдением гигиены. По воспоминаниям, вши, блохи, клопы и тараканы были распространенным явлением и в дворянских домах. М. Е. Салтыков-Щедрин в «Пошехонской старине» писал:
Внешней обстановкой моего детства, в смысле гигиены, опрятности и питания, я похвалиться не могу. Хотя в нашем доме было достаточно комнат, больших, светлых и с обильным содержанием воздуха, но это были комнаты парадные; дети же постоянно теснились; днем в небольшой классной комнате, а ночью — в общей детской, тоже маленькой, с низким потолком и в зимнее время вдобавок жарко натопленной. Тут было поставлено четыре-пять детских кроватей, а на полу, на войлоках, спали няньки. Само собой разумеется, не было недостатка ни в клопах, ни в тараканах, ни в блохах. Эти насекомые были как бы домашними друзьями. Когда клопы чересчур донимали, то кровать выносили и обваривали кипятком, а тараканов по зимам морозили. Об опрятности не было и помина. Детские комнаты, как я уже сейчас упомянул, были переполнены насекомыми и нередко оставались по несколько дней неметеными, потому что ничей глаз туда не заглядывал; одежда на детях была плохая и чаще всего перешивалась из разного старья или переходилаот старших к младшим; белье переменялось редко. Прибавьте к этому прислугу, одетую в какую-то вонючую заплатанную рвань, распространявшую запах, и вы получите ту невзрачную обстановку, среди которой копошились с утра до вечера дворянские дети.

lermontov01
Неизвестный художник. Портрет М.Ю. Лермонтова в возрасте 3-4 лет. 1817-18 гг.
Холст, масло. 62,0х52,5. Государственный литературный музей. Москва.

1pg

Колендас П. 1844. Портрет Николая Петровича Темерина.
(Русский портрет XVIII — XIX в еков в музеях РСФСР. М., 1976. С. 217)

JrDaW
Потрет детей генерала Ф.Ф.Шуберта. Племянницы художника.
Начало 1830-х годов.

Об этом же вспоминала и Е. Водовозова:
Можно было удивляться тому, что из нашей огромной семьи умерло лишь четверо детей в первые годы своей жизни, и только холера сразу сократила число ее членов более чем наполовину; в других же помещичьих семьях множество детей умирало и без холеры. И теперь существует громадная смертность детей в первые годы их жизни, но в ту отдаленную эпоху их умирало несравненно больше. Я знавала немало многочисленных семей среди дворян, и лишь незначительный процент детей достигал совершеннолетия. Иначе и быть не могло: в то время среди помещиков совершенно отсутствовали какие бы то ни было понятия о гигиене и физическом уходе за детьми. Форточек, даже в зажиточных помещичьих домах, не существовало, и спертый воздух комнат зимой очищался только топкой печей. Детям приходилось дышать испорченным воздухом большую часть года, так как в то время никто не имел понятия о том, что ежедневное гуляние на чистом воздухе — необходимое условие правильного их физического развития. Под спальни детей даже богатые помещики назначали наиболее темные и невзрачные комнаты, в которых уже ничего нельзя было устроить для взрослых членов семьи. Спали дети на высоко взбитых перинах, никогда не проветриваемых и не просушиваемых; бок, на котором лежал ребенок, страшно нагревался от пуха перины, а другой в это время оставался холодным, особенно если сползало одеяло. Духота в детских была невыразимая: всех маленьких детей старались поместить обыкновенно в одной-двух комнатах, и тут же вместе с ними на лежанке, сундуках или просто на полу, подкинув под себя что попало из своего хлама, спали мамки, няньки, горничные.

Предрассудки и суеверия шли рука об руку с недостатком чистоплотности. Во многих семьях, где были барышни-невесты, существовало поверье, что черные тараканы предвещают счастье и быстрое замужество, а потому очень многие помещицы нарочно разводили их: за нижний плинтус внутренней обшивки стены они клали куски сахара и черного хлеба. Ив таких семьях черные тараканы по ночам, как камешки, падали со стен и балок на спящих детей. что же касается других паразитов, вроде прусаков, клопов и блох, то они так искусывали детей, что лица очень многих из них были всегда покрыты какою-то сыпью.
Питание также мало соответствовало требованиям детского организма: младенцу давали грудь при первом крике, даже и в том случае, если он только что сосал. Если ребенок не унимался и сам уже не брал груди, его до одурения качали в люльке или походя на руках. Качание еще более мешало детскому организму усвоить только что принятую пищу, и ребенок ее отрыгивал. Рвота и для взрослого сопровождается недомоганием, тем более тяжела она для неокрепшего организма ребенка. Вследствие всех этих причин покойный сон маленьких детей был редким явлением в помещичьих домах: обыкновенно всю ночь напролет раздавался их плач под аккомпанемент скрипа и визга люльки (зыбки) или колыбели.
Глубоко безнравственный помещичий обычай, при котором даже здоровая мать сама не кормила грудью своего ребенка, а поручала его кормилице из крепостных, тоже очень вредно отзывался на физическом развитии. Еще более своей барыни неаккуратная, грязная и невежественная мамка, чтобы спокойно спать, клала ребенка к себе на всю ночь. Она прекраснознала, что в такое время ее не будут контролировать, к тому же для ребенка спать на одной кровати с мамкою, невыпуская груди, в то время не считалось вредным. Если младенец все же кричал, мамка давала ему соску из хлеба, иногда размоченного в водке, или прибавляла к нему тертый мак. Детей в большинстве случаев кормили грудью по два, а то и по три года. Женщину выбирали в кормилицы не потому, что она была молода, здорова и не страдала болезнями, опасными для детяти, но вследствие различных домашних соображений: ревнивые помещицы избегали брать в кормилицы молодых и красивых женщин, чтобы не давать своим мужьям повода к соблазну.
С. Т. Аксаков в «Детских годах Багрова-внука» рассказывал, что когда его мать с рождением дочки вся предалась заботам о ней, ни на минуту не оставляла ее и даже хотела сама кормить ее грудью, позабыв обо всем на свете, то окружающими это было воспринято как сумасбродство.
Героиня романа Л. Н. Толстого «Война и мир» Наташа Ростова пошла наперекор мнению света и «после родов первого слабого ребенка, когда им пришлось переменить трех кормилиц, и Наташа заболела от отчаяния, Пьер однажды сообщил ей мысли Руссо, с которыми он был совершенно согласен, о неестественности и вреде кормилиц. С следующим ребенком, несмотря на противудействие матери, докторов и самого мужа, восставших против ее кормления, как против вещи тогда неслыханной и вредной, она настояла на своем и с тех пор всех детей кормила сама».
Водовозова продолжала в своих воспоминаниях:
Вредное влияние имел и общераспространенный обычай пеленать ребенка, крепко-накрепко забинтованный свивальниками от шеи по самые пятки, несчастный младенец неподвижно лежал по несколько часов кряду, вытянутый в струнку, лежал до онемения всех членов. Такое положение мешало правильному кровообращению и пищеварению. К тому же постоянное трение пеленок о нежную кожу дитяти производило обильную испарину, которая заставляла ребенка легко схватывать простуду, как только его распеленывали…
Главное педагогическое правило, которым руководствовались как в семьях высших классов общества, так и в низших дворянских, состояло в том, что на все лучшее в доме — на удобную комнату, на более спокойное место в экипаже, на вкусный кусок — могли претендовать лишь сильнейшие, то есть родители и старшие. Дети были такими же бесправными существами, как и крепостные. Отношения родителей к детям были определены довольно точно: они подходили к ручке родителей поутру,когда те здоровалисьс ними, благодарили за обед и ужин и прощались с ними перед сном. Задача каждой гувернантки, прежде всего заключалась в таком присмотре за детьми, чтобы те как можно менее докучали родителям.
Во второй половине XIX в. описанные выше традиции сохранялись. Вот что вспоминает Екатерина Алексеевна Андреева-Бальмонт, родившаяся в 1867 г.: Родителей своих мы до восьми лет мало видели, также, как и старших братьев. К матери нас водили здороваться каждое утро на минутку. Войдя в ее спальню, мы подходили к ней по очереди, целовали ее в лоб, который она подставляла нам. Она осматривала нас внимательно, спрашивала Амалию Ивановну, как мы себя ведем, делала какие-нибудь замечания. Затем нас отпускали. Уходили мы не без радостного облегчения… Наверх к нам мать редко поднималась, и только по делу. Чаще всего, когда кто-нибудь из нас болел, она приводила доктора, объясняла Амалии Ивановне, какое когда давать лекарство, как ставить компресс. Или она осматривала наш гардероб, меряла на нас платья, которые нам перешивала домашняя портниха. Если заходила в нашу комнату, она садилась на диван, и, поговорив с нами немного, задремывала, сидя на диване. Тогда надо было соблюдать тишину, что нам было трудно, и мы поэтому тяготились ее посещениями.
Как видим, отношения между родителями и детьми не отличались сентиментальностью на всем протяжении XIX века. Характерны относящиеся к началу XIX в. воспоминания В. А. Соллогуба, знакомого А. С. Пушкина и М. Ю. Лермонтова: «Жизнь наша шла отдельно от жизни родителей. Нас водили здороваться и прощаться, благодарить за обед, причем мы целовали руки родителей, держались почтительно и никогда не смели говорить «ты» ни отцу, ни матери. В то время любви к детям не пересаливали. Они держались в духе подобострастия, чуть ли не крепостного права, и чувствовали, что они созданы для родителей, а не родители для них».
Об этом же писал и М. Е. Салтыков-Щедрин:
Мы только по имени были детьми наших родителей, и сердца наши оставались вполне равнодушными ко всему, что касалось их взаимных отношений. Да оно и не могло быть иначе, потому что отношения к нам родителей были совсем неестественные. Ни отец, ни мать не занимались детьми, почти не знали их. Отец — потому что был устранен от всякого деятельного участия в семейном обиходе; мать — потому что всецело была погружена в процесс благоприобретения. Она являлась между нами только тогда, когда, по жалобе гувернанток, ей приходилось карать. Являлась гневная, неумолимая, с закушенною нижней губою, решительная на руку, злая. Родительской ласки мы не знали, ежели не считать лаской те безнравственные подачки,которые кидались любимчикам, на зависть постылым.
И. А. Тургенев в романе «Отцы и дети» рассказывал о детстве Николая Кирсанова, родившегося в конце 1810-х гг.: «Родительница его, из фамилии Колязиных, … принадлежала к числу «матушек-командирш», носила пышные чепцы и шумные шелковые платья, в церкви подходила первая ко кресту, говорила громко и много, допускала детей утром к ручке, на ночь их благословляла, — словом, жила в свое удовольствие».
Эти извлечения из художественной литературы делают достоверными воспоминаниями и Е. Н. Водовозовой:
Во время общей трапезы дети в порядочных семействах не должны были вмешиваться в разговоры старших, которые не стеснялись, рассуждали при них о вещах, совсем не подходящих для детских ушей: о необходимости « выдрать» тех или других крепостных, которых они обзывали «мерзавцами», и еще похуже, рассказывали самые скабрезные анекдоты о своих соседях. Детей, точно так же, как и крепостных, наказывали за каждый проступок: давали подзатыльника, драли за волосы, за уши, толкали, колотили, стегали плеткой, секли розгами, а в очень многих семьях секли и драли беспощадно.
«Вообще телесные наказания,— писал Салтыков-Щедрин в «Пошехонской старине», — во всех видах и формах являлись главным педагогическим приемом. К сечению прибегали не часто, но колотушки, как более сподручные, сыпались со всех сторон, так что «постылым» (дети, которых не любили) совсем житья не было… Когда и для меня подоспевала пора ученья, то, на мое несчастье, приехала вышедшая из института старшая сестра, которая дралась с таким ожесточением, как будто мстила за прежде вытерпленные побои… Словом сказать, это был подлинный мартиролог… Но сами создатели этого мартиролога отнюдь не сознавали себя извергами — да и в глазах посторонних не слыли за таковых. Просто говорилось: «С детьми без этого нельзя». И допускалось в этом смысле только одно ограничение: как бы не застукать совсем».
М. Ю. Лермонтов писал в поэме «Сашка»:
Он рос… Отец его бранил и сек —
Затем, что сам был с детства часто сечен,
А слава богу вышел человек:
Не стыд семьи, не туп, не изувечен.
Понятья были низки в старый век…
Современник Лермонтова И. С. Тургенев уже в старости рассказывал Я. П. Полонскому: «Драли меня за всякие пустяки, чуть не каждый день…Раз одна приживалка… донесла на меня моей матери. Мать без всякого суда и расправы тотчас же начала меня сечь, — и секла собственными руками, и на все мои мольбы сказать, за что меня так наказывают, приговаривала: сам знаешь, сам должен знать, сам догадайся, сам догадайся, за что я секу тебя!»
Н. С. Лесков в одном из своих ранних произведений «Житие одной бабы», описав, как жена «Митрия Семеныча» ударила раз самую любимую свою дочурку Машу рукой, поставила ее в угол, загородила тяжелым креслом, пообещав потом высечь розгой, а вечером, уже в постели, и высекла, писал:
У нас от самого Бобова до Липихина матери одна перед другой хвалились, кто своих детей хладнокровнее сечет, и сечь на сон грядущий считалось высоким педагогическим приемом. Ребенок должен был прочесть свои
вечерние молитвы, потом его раздевали, клали в кроватку и там секли… Прощение только допускалось в незначительных случаях, и то ребенок, приговоренный отцом или матерью к телесному наказанию розгами, без счета должен был валятся в ногах, просить пощады, а потом нюхать розгу и при всех ее целовать. Дети маленького возраста обыкновенно не соглашаются целовать розги, а только с летами и с образованием входят в сознание необходимости лобызать прутья, припасенные на их тело. Маша была еще мала; чувство у нее преобладало над расчетом, и ее высекли, и она долго за полночь все жалостно всхлипывала во сне и, судорожно вздрагивая, жалась к стене своей кровати.
Здесь же давалась как бы и общая картина нравов:
Не злая была женщина Настина барыня, даже жалостливая и простосердечная, а тукманку дать девке или своему родному дитяти ей было нипочем. Сызмальства у нас к этой скверности приучаются и в мужичьем быту, и в дворянском. Один у другого словно перенимает. Мужик говорит: «За битого двух небитых дают» , «Не бить — добра не видать» , — и колотит кулачьями; а в дворянских хоромах говорят: « Учи пока впоперек лавки укладывается, а как вдоль станет ложиться, — не выучишь» , — и порют розгами. Ну и там бьют, и там бьют. Зато и там и там одинаково дети вдоль лавок под святыми протягиваются.

muraviov2

Портрет Екатерины Федоровны Муравьевой с сыном Никитой Михайловичем (1795 — 1843).
Жан Лоран Монье. 1802.
(А. С. Пушкин и его современники. Набор откр. Вып. 1. М., 1989)

md

Портрет А. С. Муравьевой-Апостол с сыном Матвеем Ивановичем (1793 — 1886) и
дочерью Екатериной Ивановной (1794 — 1849).
Жан Лоран Монье. 1802.
(А. С. Пушкин и его современники. Набор откр. Вып. 1. М., 1989)
И все же особенный мир ребенка имел свой жизненный ритм, свой уклад, свои маленькие радости и праздники. Особое место в жизни ребенка занимали игрушки. У кого-то они представляли «скорее пародию на них: тут были скляночки, баночки, бумажные коробочки от лекарств, поломанные карандаши, тетрадки из желтой бумаги домашнего приготовления, рваные куклы из тряпок, камешки, обрубки дерева и тому подобный хлам» (Е. Н. Водовозова). А у кого-то это было «сокровище», от которого захватывало дух и разбегались глаза.
«Игрушка — зеркало жизни»,— говорил основатель первого в России музея игрушки Николай Дмитриевич Бартрам. Перефразировав древнее изречение, говорят: «Скажи мне, во что ты играешь, и я скажу тебе, кем ты станешь.» Действительно, девочки играли в куклы, для которых имелись одежда и белье, изготавливались мебель, фарфоровые сервизы, строились кукольные домишки. Куклы были разного качества, были даже фарфоровые, но в такие куклы, красивые и дорогие, детям разрешали играть только в большие праздники. А были куклы и более дешевые, но от этого не менее любимые.
В романе Л. Н. Толстого «Война и мир», глядя на куклу в руках Наташи Ростовой, один из молодых людей, Борис, «рассказал спокойно, шутливо, как эту Мими, куклу, он «знал еще молодою девицей с неиспорченным еще носом, как она в пять лет на его памяти состарилась и как у ней по всему черепу треснула голова».
Аксаков в «Детских годах Багрова-внука» рассказывал, как он играл с маленькой сестренкой:
…Я принимался с ней играть, строя городки и церкви из чурочек или дома, в которых хозяева были ее куклы; самая любимая ее игра была игра «в гости»: мы садились по разным углам, я брал к себе одну или две из ее
кукол, с которыми приезжал в гости к сестрице, т. е. переходил из одного угла в другой. У сестрицы всегда было несколько кукол, которые все назывались ее дочками или племянницами; тут было много разговоров и угощений, полное передразнивание больших людей. Почти у каждого ребенка была любимая игрушка. У Николеньки («Детство» Л. Толстого) — это фарфоровая игрушка-собачка, зайчик.
П. П. Семенов-Тян-Шанский, детство которого пришлось на 1820-е годы, запомнил четыре игрушки:
С одною излюбленной я не расставался во весь период моего детства. Это были раскрашенные портретики во весь рост русских государей, начиная от Рюрика до Александра I, вырезанные и написанные на картоне красками. Эти фигурки, имевшие вершка 4 в вышину, были крепко приклеены к дощечкам, при помощи которых они расставлялись… Игрушка эта подарена была мне лично, составляла мою самую драгоценную собственность и хранилась под ключом в моем собственном маленьком сундучке вместе с немногими излюбленными мною мелочами. Другая любимая игрушка, мне же подаренная, была раскрашенная модель Троицко-Сергиевской лавры, со всеми ее храмами и строениями, расставленными по плану. Две остальные игрушки, оставшиеся у меня в памяти, были общие с братом и сестрами; одною из них был довольно большой театр со сценою и актерами, маленькими фигурками в костюмах, другою — « храм счастья» , в который мы охотно играли, и где на меня сильно действовала превратность судьбы, отбрасывавшая далеко назад уже близких к цели. Остальные игрушки меня или вовсе не интересовали, или как, например, калейдоскоп, привлекали только эфемерное внимание.

94200056_4000579_439pxPavel_Shuvalov_in_Childhood
Граф Шувалов Павел Петрович (1846 — 1902),
сын графа Петра Павловича Шувалова и Софии Львовны (урождённой Нарышкиной). 1849

Z7kZL60TWmQ
Мальчик с игрушками. 1824-1825. Художник Зерцалов В.Т. (1796/1802 — 1845).
Холст, масло 87*67. Из новоржевского Дома крестьянина в 1926г. (ранее — в собрании Философовых)

ZXpNmjMyqDc
Павлов К.С. (1792-1852) Играющие дети. 1837 г. Масло, холст
Псковский государственный объединённый историко-архитектурный и художественный музей-заповедник

Если девочек, играющих в куклы, готовили к роли матери, будущей хозяйки, то мальчиков воспитывали иначе, их готовили к военной службе. Наиболее распространенными среди игрушек для мальчиков были лошадки-качалки, луки и стрелы, доспехи, винтовки, сабельки, солдатики, предметы для спортивных игр. Известно, что внукам — великим князьям Константину Павловичу и Александру Павловичу — императрица подарила миниатюрные ружья и пистолеты работы тульских оружейников.
В повести Д. В. Григоровича «Гуттаперчевый мальчик» есть описание комнаты для детских игр, которое еще раз подтверждает некий «всеобщий» характер детского быта XIX века: «Пестрые английские раскрашенные тетради и книжки, кроватки с куклами, картинки, комоды, маленькие кухни, фарфоровые сервизы, овечки и собачки на катушках — обозначали владения девочек; столы с оловянными солдатиками, картонная тройка серых коней, увешанная бубенчиками изапряженными в коляску, большой белый козел, казак верхом, барабан и медная труба… — обозначали владения мужского пола. Комната эта так и называлась «игральной».
Подвижные игры и занятия тоже были приняты в детской среде первой половины XIX в. Троюродный брат ЛермонтоваАлександр Аркадьевич Столыпин, детство которого пришлось как раз на середину XIX в., вспоминал:
В пору нашего детства мы жили в Середникове и лето и зиму. Были снежки, катанье на салазках, а в дурную погоду беготня, игры по всему дому. Однажды играли в войну, старший брат Михаил поставил мою сестру на часы и дал ей охотничью двустволку, которую она держала наперевес, стоя в темном коридоре. Брат мой Петр с разбегу наткнулся носом на дуло ружья и, весь окровавленный, упал в обморок. Можно себе представить волнение нашей матери, пока в трескучий мороз, за тридцать верст, привезли из Москвы доктора. Горбинка на носу брата Петра осталась навсегда следом этого происшествия.
Семенов-Тянь-Шанский вспоминал, что игры были оживленными: горелки, жмурки, веревочка с кольцом, фанты, «барыня спрашивает весь туалет».
М. Ю. Лермонтов уже и взрослым играл в «коршуна». Об этом Е. А. Верещагина писала своей дочери: «Представь себе Афанасья, играющего все игры, и, например, играли в коршуна. Он матку представлял, а Миша Лермонтов коршуна».
Николенька в повести «Детство» Л. Толстого «помнит, как в долгие зимние вечера они накрывали кресло платками, делали из него коляску, один из братьев садился кучером, другой лакеем, девочки в середину, три стула были тройка лошадей, — и они отправлялись в дорогу. И какие разные приключения случались в этой дороге! И как весело и скоро проходили зимние вечера! Это была всего лишь игра. Но если игры не будет, что же тогда останется?..»

Дети играли в чехарду, разбойников, индейцев и другие игры. «Если бы не существовало детей Воиновых, я бы не знала, что такое настоящая детская возня и игры, беготня, безудержный, беспричинный смех — одним словом, все то, что представляет главную основу для более или менее правильного физического, умственного и даже нравственного развития дитяти, единственное, что мешает засушивать детскую душу в самом нежном возрасте», — говорила о значении детских игр Е. Н. Водовозова.

lermontov02
Неизвестный художник. М.Ю. Лермонтов в возрасте 6-8 лет. 1820-22 гг. Холст, масло.
Институт Русской Литературы РАН (ИРЛИ, Пушкинский дом). Санкт-Петербург

90374094_4000579_B_A_Brullov

Портрет графов Андрея Павловича и Петра Павловича Шуваловых.
А. Н. Брюллов . Акварель. Середина 1820-х гг.
(Наше наследие. №26. 1993. С. 24)
Конечно, в общей массе дворянских семей были и такие, где отношения родителей и детей складывались по-особому.Семья С. Т. Аксакова славилась взаимной любовью и дружественностью своих членов не только во всей Москве, но и в Петербурге. На склоне лет Иван Аксаков начал писать (но не закончил) «Очерк семейного быта Аксаковых», замечательное мемуарное свидетельство, рисующее атмосферу жизни знаменитого семейства. Говоря о раннем развитии Аксаковых-детей, Иван объяснял его тем, что в доме Отесиньки (так ласково звали Сергея Тимофеевича в семье) не существовало «детской», т. е. не было того отгороженного от взрослых уголка, где молодое поколение вырастало бы в искусственной обстановке, под присмотром гувернеров и учителей. В этом семействе дети были постоянно с родителями: и на рыбной ловле, и за обеденным столом. От них не скрывались ни служебные успехи и неприятности, ни интриги и развлечения, ни даже слабости старших. Они присутствовали при посещении семьи друзьями и знакомыми, живо воспринимали и по-своему истолковывали предметы их бесед, которые чаще всего касались истории, литературы, театра.
Другой известный пример — семья Бакуниных. Александр Михайлович и Варвара Александровна Бакунины после 1812 г. постоянно поселились в Премухино и всецело посвятили себя семье. С 1811 по 1824 гг. у них родилось одиннадцать детей. В отличие от большинства дворянских семей того времени, Бакунины сами занялись воспитанием детей. 1810 — 1820 гг., по личному свидетельству Александра Михайловича, были самыми счастливыми в жизни:
Не драгоценная посуда
Убранство трапезы моей, —
Простые три-четыре блюда
И взоры светлые детей.
Кто с милою женой на свете
И добрыми детьми живет,
Тот верует теплу на свете
И Бог ему тепло дает!
Когда вечернею порою
Сберется вместе вся семья,
Пчелиному подобно рою,
То я счастливее царя.
Варвара Александровна давала детям уроки музыки, Александр Михайлович учил их истории, естественным наукам (физике, географии, космографии), литературе, занимался с ними языками, приобщал к своим занятиям в парке и саду. Следует упомянуть и о живописи, которой с разной степенью успеха занимались все дети Бакуниных.
Таким образом, литературные, мемуарные, исторические источники позволяют составить определенное представление о положении детей в дворянских семьях первой трети XIX в., об особенностях воспитания и образования детей, а также сделать определенные выводы о детских годах будущего поэта в Тарханах, особенностях его домашнего обучения и воспитания.

Особенным было и детство великого русского поэта М. Ю. Лермонтова. Несмотря на смерть матери и разлуку с отцом, в Тарханах он был окружен заботой, любовью и лаской своей бабушки. Она создала все условия для его воспитания и развития. Маленькому Мише в тарханском доме были отведены две большие светлые комнаты. И. Н. Захарьин (Якунин), посетивший Тарханы в 1859 г., рассказывал, что по барскому дому водил их дворовый человек Ермолай Козлов, бывший с Лермонтовым на Кавказе: «Затем он повел нас наверх, в мезонин, в те именно комнаты, в которых всегда жил, находясь в Тарханах, Лермонтов». Так как детские обычно размещались в верхних этажах, то, скорее всего эти две большие светлыекомнаты — детские Михаила Юрьевича. Можно предположить, что одна была спальная, вторая — игровая. Первый биограф Лермонтова П. Висковатый писал:

Елизавета Алексеевна так любила своего внука, что для него не жалела ничего, ни в чем ему не отказывала. Все ходило кругом да около Миши. Все должны были угождать ему, забавлять его. Зимою устраивалась гора, на ней катали Михаила Юрьевича, и вся дворня, собравшись, потешала его. Святками каждый вечер приходили в барские покои ряженые из дворовых, плясали, пели,играли, кто во что горазд… А летом опять свои удовольствия. На троицу и семик ходили в лес со всею дворней, и Михаил Юрьевич впереди всех.
Ему вторит П. К. Шугаев:
Заботливость бабушки о Мишеньке доходила до невероятия: каждое слово, каждое его желание было законом не только для окружающих или знакомых, но и для нее самой… Для забавы Мишеньки бабушка выписала из Москвы маленького оленя и такого же лося, с которым он некоторое время забавлялся; но впоследствии олень, когда вырос, сделался весьмаопасным даже для взрослых, и его удалили от Мишеньки. Когда Мишеньке стало около семи-восьми лет, то бабушка окружила его деревенскими мальчиками его возраста, одетыми в военное платье; с ними Мишенька и забавлялся, имея нечто вроде потешного полка, как у Петра Великого во времена его детства… Миша Лермонтов любил устраивать кулачные бои между мальчишек села Тархан, и победителей, нередко с разбитыми до крови носами, всегда щедро оделял сладкими пряниками.
В детском гусарском мундирчике, сшитом по приказу бабушки для военных игр обожаемого внука, изобразил М. Ю. Лермонтова в семилетнем возрасте неизвестный художник.
А. Н. Корсаков со слов двоюродного брата Лермонтова М. А. Пожогина-Отрашкевича, жившего с ним какое-то время в Тарханах, писал:
В свободные от уроков часы дети проводили время в играх, между которыми Лермонтову особенно нравились будто бы те, которые имели военный характер. Так, в саду у них было устроено что-то вроде батареи, на которую они бросались с жаром, воображая, что нападают на неприятеля. Охота с ружьем, верховая езда на маленькой лошадке с черкесским седлом, сделанным вроде кресла, и гимнастика были также любимым упражнениями Лермонтова. Так проводили они время в Тарханах.
А. П. Шан-Гирей (троюродный брат поэта), детство которого прошло в Тарханах, вспоминал, что летом были свои «удовольствия», а зимой любили играть в снежки. Также отмечал он, что «великим постом Мишель был мастер делать из талого снега человеческие фигуры в колоссальном виде», вообще он был счастливо одарен способностями к искусствам: уже тогда рисовал акварелью довольно порядочно и лепил из крашеного воску целые картины».
Об этом рассказывал и М. Е. Меликов, знавший Лермонтова с детства: «Помню, что, когда впервые встретился я с Мишей Лермонтовым, его занимала лепка из красного воска: он вылепил, например, охотника с собакой и сцены сражения. Кроме того, маленький Лермонтов составил театр из марионеток, в котором принимал участие и я с Мещериновыми; пьесы для этих представлений сочинял сам Лермонтов… В личных воспоминаниях моих маленький Миша Лермонтов рисуется не иначе как с нагайкой в руке, властным руководителем наших забав».
Кроме оружия, оловянных солдатиков, шахмат, крашеных восков, акварельных красок и мелков, были убудущего поэта и другие игрушки. Имеется свидетельство Марии Ивановны Храмовой, жительницы г. Чембара: «Еще помню я, были мы с мамой у крымской тетиньки, у ней была дочка постарше меня. Отец был барин старый, служил судьей. Он умер, а в дому они жили, им остался в наследство. Девочка сидела, играла в игрушки солдатики, петушки фарфоровые околотые, синий стеклянный каток. Игрушки, говорила тетинька, что бабушка подарила из Тархан, старая госпожа Елизавета Алексеевна Арсеньева, она же Столыпина. Дуня, белокурая девочка, дала мне от себя игрушку, курочку рябую,долго береглась курочка, хотя хвостика не было».
Аким Павлович Шан-Гирей хорошо помнил актеров-кукол с вылепленными самим Лермонтовым головами из воску. Среди них была кукла, излюбленная мальчиком-поэтом, носившая почему-то название «Berquin» и исполнявшая самые фантастические роли в пьесах, которые сочинял Мишель, заимствуя сюжеты или из слышанного, или прочитанного».«Название куклы Berquin указывает, кто был источником драматических сюжетов для кукольного театра Лермонтова. Berquin — известный во второй половине XVIII в. автор одноактных пьес и детских рассказов, подражавший Жан-Жаку Руссо, прославившийся чувствительными романсами, один из которых распевался всем Парижем. Его рассказы в течение всего XIX в. составляли обязательную принадлежность учебных книг по французскому языку», — поясняет первый биограф поэта П. Висковатов.
Автобиографичны строки М. Ю. Лермонтова в неоконченной повести «Я хочу рассказать вам…»:
Саша был преизбалованный пресвоевольный ребенок.Он семи лет умел уже прикрикнуть на непослушного лакея. Приняв гордый вид, он умел с презрением улыбнуться на низкую лесть толстой ключницы. Между тем природная всем склонность к разрушению развивалось в нем необыкновенно… Бог знает, какое направление принял бы его характер, если бы непришла на помощь корь — болезнь опасная в его возрасте… Болезнь эта имела влияние на ум и характер Саши: он выучился думать. Лишенный возможности развлекаться обыкновенными забавами детей, он начал искать их в самом себе, воображение стало для него новой игрушкой.
Большое внимание уделяла Елизавета Алексеевна и домашнему образованию внука. Желая создать вполне подходящую обстановку для занятий, она наняла учителей и решила обучать внука вместе с сверстниками, с которыми он делил бы и часы досуга. Кроме Акима Шан-Гирея, Пожогиных-Отрашкевичей, здесь воспитывались братья Юрьевы, князья Максютовы и др. Одно время в Тарханах жили десять мальчиков. П. А. Висковатов, писал, что домашнее обучение в Тарханах Е. А. Арсеньевой обходилось до десяти тысяч ассигнаций в год. В программу обучения были включены немецкий, французский, латинский, греческий языки. Учился Миша прилежно, позже, уже в Москве, занимался и музыкой, хорошо играл на флейте, скрипке, фортепиано.

Таким образом, литературные, мемуарные, исторические источники позволяют составить определенное представление о положении детей в дворянских семьях первой трети XIX в., об особенностях воспитания и образования детей, а также сделать определенные выводы о детских годах будущего поэта в Тарханах, особенностях его домашнего обучения и воспитания.

Литература:
1. Удодов Б. Т. М. Ю. Лермонтов. Воронеж, 1973.
2. Толстой Л. Н. Анна Каренина. Ч. 1 — 4. Л., 1982.
3. 100 и двенадцать стульев. М., 2000.
4. Толстой Л. Н. Детство. Отрочество. Юность. М., 1986.
5. Аксаков С. Т. Детские годы Багрова-внука. Собр. с оч.: В 5 т. Т. I. М., 1966.
6. Андреева-Бальмонт Е. А. Детство в Брюсовском переулке. Из воспоминаний. // Наше наследие. VI. 1990.
7. Водовозова Е. Н. На заре жизни. Т. 1. М., 1987.
8. Столыпин А. Средниково // Столица и усадьба. №1. 1914. С. 2.
9. Толстой Л. Н. Война и мир. Т. 1 — 2. Т. 1. М., 1998.
10. Салтыков-Щедрин М. Е. Пошехонская старина. М., 1954.
11. Прогулки по пушкинской Москве. М., 1999.
12. Тургенев И. С. Отцы и дети. М., 1971. С. 4
13. Лермонтов М. Ю. Собр. соч.: В 4 т. Т. 2, М., 1976.
14. Когда вы будите в Спасском… Тула, 1993.
15. Лесков А. Н. Жизнь Николая Лескова. В 2 т. Т. 1.М., 1984.
16. Семенов-Тян-Шанский П. П. Детство и юность // Русские мемуары 1826 — 1856. М., 1990.
17. Григорович Д. В. Гуттаперчевый мальчик // Григорович Д. В. Антонгоремыка. М., 1985.
18. Столыпин А. Средниково.
19. М. Ю.Лермонтов в воспоминаниях современников.М., 1989.
20. Пиргулова Н. Дворянское гнездо // Наше наследие. III.1990.
21. Лермонтовский заповедник «Тарханы» . Документы и материалы. 1701 — 1924 / Сост. П.А. Фролов. Пенза, 2001.
22. Висковатый П. А. Михаил Юрьевич Лермонтов. Жизнь и творчество. М., 1987.
23. Записки М. И. Храмовой . Тетрадь №1. Рукопись. Государственный музей В.Г. Белинского, ф. 2, оп. 1, е.х. 15.
История, Семья, , , , , , , , , , , Permalink

One Response to К вопросу о воспитании и образовании детей в дворянской семье (первая треть XIX века)

  1. Спасибо за столь подробную статью, мне было очень интересно!

Добавить комментарий