К 90-летию академика Игоря Ростиславовича Шафаревича

Автор — Сергей Герасимов


Сегодня исполняется 90 лет выдающемуся русскому мыслителю, академику РАН, лауреату Ленинской премии Игорю Ростиславовичу Шафаревичу!

 

…Но с детства прочного и кровного
                                                                союза
Со мною разорвать не торопилась Муза:
Чрез бездны темные Насилия и Зла,
Труда и Голода она меня вела —
Почувствовать свои страданья научила
И свету возвестить о них благословила…
                                                 Н.А. Некрасов

 Когда берешься писать о великих людях, то вольно и невольно первое чувство, которое охватывает тебя, — это страх. Второе — следующее за ним — трепет. Чувство библейское, свойственное всякому человеческому существу, пережившему опыт соприкосновения с чем-то во много раз превосходящим, но не зловещим, а исполненным запредельного величия. Природа страха и трепета основана на невыполнимости задачи передать с помощью слов тот опыт общения и явленного в этом опыте чувства прикосновения к гению.

Для меня Шафаревич, безусловно, является гением, то есть человеком, наделенным сверхчеловеческими способностями, хотя термин способность не передает и десятой доли того, что переживаешь от вхождения в пределы вселенной Игоря Ростиславовича. С гением надо иметь личный контакт, личный опыт общения, чтобы хоть как-то воспринять бесконечную «даль» подобной личности. Хотя «целое» через инструмент описания непередаваемо, попытаюсь рассказать хотя бы о частном…

Я познакомился с ним в 1998 году. Работая на радиостанции «Радонеж», решил записать интервью, но не знал, как к этому подступиться. Запросто позвонить и попросить об аудиенции было страшновато. Поэтому решил действовать через наместника Сретенского монастыря архимандрита Тихона Шевкунова, он меня и представил. С тех пор прошло уже без малого пятнадцать лет, и время от времени я общаюсь с Шафаревичем. Как правило, раньше это были интервью для радио, иногда очень обширные, превращавшиеся в целые циклы: «Судьба России в ХХ веке», «Русофобия», «Смерть Запада» и так далее. В последнее время, по состоянию здоровья, Игорь Ростиславович перестал общаться с прессой, но иногда разрешает навещать себя, чем я всякий раз с благоговением пользуюсь. Благодарю Бога за то, что Он сподобил меня снять довольно большое автобиографическое видео-интервью. (Я и буду пользоваться фактами биографии Шафаревича, которые он сам довольно скрупулезно в нем изложил.)

Игорь Ростиславович большую часть своей жизни — 67 лет — прожил в так называемыйсоветский период российской истории. Наделенный колоссальным экзистенциональным ресурсом, Шафаревич вынужден был жить и творчески реализовываться в государственной системе, которая не только отрицала всякую индивидуальную непохожесть человеческой личности на коллективную матрицу, навязанную как единственно возможный способ восприятия реальности в «отдельно взятой стране», но, осмелюсь сказать, отрицала вообще человеческую личность как таковую. Сам Игорь Ростиславович очень обстоятельно это доказывает в фундаментальном исследовании «Социализм как явление мировой истории». Надо сказать, что ХХ век был, конечно, судьбоносным, в плохом смысле этого слова, вообще для человеческой истории и для христианской цивилизации в частности. Одна из бесед, записанных с Игорем Ростиславовичем, так и называется: «ХХ век — век техники». Но помимо таинственного и молниеносного вторжения в начале ХХ века в человеческий мир феномена «техники», изменившего внешнюю сторону человеческого бытия, ворвалось не менее таинственно и столь же молниеносно явление, связанное с «внутренней» стороной человеческой жизни. Это явление знаменитый испанский философ Хосе Ортега-и-Гасет обозначил как «восстание масс» и посвятил исследованию оного довольно объемистый труд. Сам философ так трактует сущность этой катастрофы: «Чтобы ощутить массу как психологическую реальность, не требуется людских скопищ. По одному-единственному человеку можно определить, масса это или нет. Масса — всякий и каждый, кто ни в добре, ни в зле не мерит себя особой мерой, а ощущает таким же, “как и все”, и не только не удручен, но доволен собственной неотличимостью. Представим себе, что самый обычный человек, пытаясь мерить себя особой мерой — задаваясь вопросом, есть ли у него какое-то дарование, умение, достоинство, — убеждается, что нет никакого. Этот человек почувствует себя заурядностью, бездарностью, серостью, но не массой. В сообществах, чуждых массовости, совместная цель, идея или идеал служат единственной связью, что само по себе исключает многочисленность. Для создания меньшинства, какого угодно, сначала надо, чтобы каждый по причинам особым, более или менее личным, отпал от толпы. Его совпадение с теми, кто образует меньшинство, — это позднейший, вторичный результат особости каждого, и, таким образом, это во многом совпадение несовпадений».

На волне этого «восстания» в мире, увы, прежде всего в европейском мире (Россию будем рассматривать как европейскую страну), бешеной популярностью стали пользоваться «труды» двух персонажей, не принадлежащих ни телом, ни духом европейскому, христианскому цивилизованному пространству, — Маркса и Фрейда. Оба «творили» для того человеческого субстрата, который всякого рода «идеологи и демагоги» ХХ века как раз и назовут «массами», предвидя повальную одержимость человеческого общества стадным рефлексом, вектор которого направлен прежде всего на отделение земного, материального, от небесного и забвению последнего. Различие заключалось лишь в том, что российские «массы» оказались более одержимы «марксизмом», а европейские — «фрейдизмом». Хотя, разумеется, это довольно грубая оптика, непосредственная действительность была куда более сложной.

Игорь Ростиславович появился на свет в 1923 году, когда «восставшие массы», захватив власть над шестой частью мировой суши, принялись строить на ней «свой новый мир». Его семья происходила из самой несановной части русской интеллигенции. Дед по отцу был преподавателем духовной школы. От него в семье остался огромный книжный шкаф, доверху наполненный «дореволюционными» изданиями самого разнообразного направления — от русских сказок и былин до Достоевского и религиозной философии. Этот шкаф и его содержимое Игорь Ростиславович выделил как одно из первых и самых ярких воспоминаний своего детства. Хотя семья была небогата, но тот ужас, который пришлось пережить в «революционное лихолетье», не шел ни в какое сравнение с привычным бытом в Российской империи. Сыпной тиф, грязь, вши, полная бесперспективность будущего… Отца два раза водили на расстрел. Первый раз он чуть не расстался с жизнью из-за сапог: убийцам показалось, что они смогут овладеть этой ценностью, вот и водили жертву от фонаря к фонарю, дело было уже ночью, чтобы рассмотреть, что там, на ногах… Оказались ботинки — они-то и спасли жизнь. За ботинки, по словам Шафаревича, «рук марать не захотели». Второй раз отец был схвачен революционными китайцами… Опыт этого неудавшегося расстрела был особенно чудовищен. Китайцев, не понимавших ни слова по-русски, умолять и упрашивать было сродни упрашиванию камней или деревьев. На этот раз спасло отсутствие оружия, которое они искали у арестованных. После подобного опыта отец стал другим человеком. Собственно, весь смысл своего бытия родители с этого момента видели только в сохранении жизни юного Игоря, ни о какой идеологической альтернативе речи просто не заходило. Вот только Игорь оказался необычным ребенком! Он родился на свет гением…

Знаменитый средневековый схоласт — неоплатоник Николай Кузанский выделял две основные субстанции, влияющие на формирование человеческой души: «форму форманту» и «форму информанту». «Форма форманта» присуща человеку изначально, она строит человеческую композицию изнутри, то есть действует из центра на периферию. Это скорее духовный организм, который растет сам по себе; как и почему, до конца непонятно. В данном случае, являясь христианином, я могу сказать, что это дар Божий. Но каков критерий наделения этим даром отдельно взятой личности, на мой взгляд, остается тайной. «Форма информанта» нечто иное, она действует от периферии к центру, под этим понимается воспитание, обучение, дрессировка и прочее. Надо отметить, что «форма форманта» напрямую связана с врожденным знанием, а «форма информанта» с привнесенной информацией. Обе субстанции присущи и воздействуют на любую человеческую душу, только в случае с гением «форма форманта» имеет столь колоссальную энергию, что позволяет индивиду, наделенному ей, реализовываться в жизни несравнимо интенсивнее, чем обыкновенным людям. Главное — проявлять при этом сугубо индивидуальный, ни на что не похожий стиль реализации. Посредством рационального инструментария нельзя объяснить феномен Моцарта, Есенина, Рембо… Здесь количественный аспект: возраст, как правило, весьма юный, возможность познать и преобразовать огромные объемы информации, подчас условия рождения и воспитания — словом, весь комплекс проблем, связанный с так называемым естественным ходом событий, входит в неразрешимый конфликт с качественным аспектом творческой реализации данной личности. Именно это мы и наблюдаем в случае с Шафаревичем. Внутренний «формирующий» заряд был столь колоссален, что внешние «информативные» аспекты были бессильны исковеркать внутреннюю вселенную Игоря Ростиславовича, как, увы, они исковеркали души огромного числа наших соотечественников, переконвертировав их из русских людей в «советских».

В интервью на вопрос, как вы воспринимаете математику, занятию которой была посвящена, по сути, вся жизнь, Шафаревич ответил: «Как поэзию… В математике меня всегда более всего привлекала потусторонняя красота, которая через ее посредство овеществляется в видимом мире. А сама интеллектуальная операция открывания нечто нового в этой области сродни дару поэтического вдохновения, продуктом коего является стихотворение». Еще было сравнение с музыкой: «Дикая мысль — Бог создал мир, но если бы Он его не создал, то музыка и математика все равно существовали бы. Математика как поэзия, как музыка, как красота. Красота существует в мире Духа, а воплощение ее в земном мире — это в том числе математика».

Итак, ребенок появился на свет с неким даром, пока еще не проявленным, но живущим в душе. В этом смысле любопытно временное и территориальное рождение гения на свет. Его можно сравнить с ударом молнии, который, в сущности, непредсказуем.

1923 год — полная духовная и материальная разруха, и вдруг рождается столь одаренный ребенок. Я хочу подчеркнуть, что элемент воспитания, личной усидчивости и т.д. здесь вторичен. Безусловно, родители пытались дать мальчику хорошее образование. В семье были высококультурные, интеллигентные отношения, но этого бесконечно мало для того, чтобы человек стал гением. Это тайна, не поддающаяся рациональному объяснению. Я пытался приблизиться к границам этой загадки, спрашивая, как зарождается новая идея, как возможно так легко обрабатывать огромные пласты информации и т.д. Шафаревич ответил: «Да, само рождение, раскрытие некой новой задачи остается тайной, но этому рождению обязательно должен предшествовать довольно методичный и подчас изнурительный интеллектуальный труд. Оно, решение, приходит как озарение свыше, в каком-то смысле как плата за предшествующую работу».

Игорь Ростиславович, учась в школе, сдавал экстерном экзамены на механико-математическом факультете МГУ, после окончания школы был принят на последний курс этого факультета и окончил его в 1940-м (в 17 лет). Он защитил кандидатскую диссертацию в 1942 году (в 19 лет), докторскую — в 1946-м (в 23 года), 20 июня 1958 года (в возрасте 35 лет) был избран членом-корреспондентом АН СССР. Все это видимые аспекты проявления того, что люди во все времена называли гениальностью. Именно она дала возможность с ренессансной многовариантностью реализоваться не только в математике, но и в философско-публицистическом секторе русского культурного пространства. И делает это Шафаревич на высочайшем, лишенном всякого примитивного вульгаризма уровне.

После чудовищных испытаний родители хотели отделить сына от всякого идеологического аспекта жизни страны. Локальная погруженность в область математики была как раз одним из наилучших выходов, дававших возможность реализоваться его гению без соприкосновения с чудовищной социототалитарной государственной машиной. Отец и мать никогда не заговаривали с ним ни о сущности коммунизма, ни о Российской империи, ни о Христе, ни о религии. И вот все же желание познать бытие и уникальная способность к анализу неумолимо взломали математическую локальность и вывели Шафаревича в стан самых беспощадных критиков той самой идеологии, от критического рассмотрения которой его пытались оградить.

Первый импульс пронзил его еще в совсем юном возрасте. «При всеобщей, непрерывной критике капиталистической системы я видел, — вспоминал Шафаревич, — как на изделия советской индустрии ставилось клеймо “ДиП” — “догнать и перегнать”. Но кого же нужно было догонять и перегонять, когда советская пропаганда, основанная на “библии” коммунизма — “Капитале”, сообщала, что социалистическая формация находится впереди капиталистической? “ДиП” относилось прежде всего к США и “загнивающему” западу в частности. Но как можно догонять и перегонять то, что безнадежно отстало с точки зрения марксистско-ленинской догматики? Налицо было чудовищное противоречие, которое требовало анализа и всестороннего рассмотрения». Он стал изучать труды основоположников господствующей идеологической доктрины: Маркса и Энгельса. Уровень «зазора» между тем, как должно было быть согласно их учению и как было, оказался чудовищным. Но не менее чудовищным оказался внутренний пафос самого марксистского учения. Вывод созрел сам собой: Россия поставлена в такие социально-политические условия, при которых нормальное человеческое существо просто должно погибнуть. Итогом этого аналитического изучения явился труд «Социализм как явление мировой истории».

«Идея гибели человечества — не смерти определенных людей, но именно конца всего человеческого рода — находит отклик в психике человека. Она возбуждает и притягивает людей, хотя и с разной интенсивностью, в зависимости от характера эпохи и индивидуальности человека. Масштабы воздействия этой идеи заставляют предположить, что в большей или меньшей мере ей подвержен каждый человек; здесь проявляется универсальное свойство человеческой психики. Эта идея проявляется не только в индивидуальных переживаниях хотя бы и большого числа отдельных личностей — она способна объединить людей (в отличие, например, от бреда), то есть является социальной силой. Стремление к самоуничтожению можно рассматривать как элемент психики всего человечества. Социализм — это один из аспектов стремления человечества к самоуничтожению… По-видимому, социализм является постоянным фактором человеческой истории, по крайней мере, в период существования государства… Мы должны признать социализм одной из самых мощных и универсальных сил, действующих в том поле, в котором разыгрывается история… Смерть человечества является не только мыслимым результатом торжества социализма — она составляет цель социализма» — таким был вердикт, вынесенный Игорем Ростиславовичем той государственной формации, в которой ему суждено было родиться. По сути, он констатировал загипнотизированность сатанинским мороком колоссального количества людей, конечная цель которого — уничтожение человечества как такового.

Но далее его мысль стала анализировать тот «дрожжевой субстрат», который позволяет осуществиться подобного рода «загипнотизированности» над столь большими массами людей. Итогом стала книга, посвященная исследованию феномена так называемого «малого народа». (Термин взят из книги французского мыслителя начала ХХ века Огюстена Кошена, в которой рассматривались тайные пружины исторического катаклизма — Великой Французской революции.) Опубликованная в самиздате «Русофобия» произвела эффект разорвавшейся бомбы. Во-первых, Шафаревича, как одаренного интеллектуала, признанного в мире, почетного члена зарубежных академий, в том числе Английской и Американской, как участника диссидентского движения в СССР, посчитали попросту иудой — предателем, нарушившим негласное, но при этом «фундаментальное табу». Во-вторых, это «предательство» было окрашено специфической формой обиды: вот-де мы думали, что при наличии такого уровня вовлеченности в международные научно-элитарные сферы, при таком уровне мирового признания человек не может осмелиться затрагивать подобного рода вопросы. Парадоксальная ситуация для «демократического» мира, манифестирующего свои полные «открытость» и свободу. Он подвергается обструкции как внутри отечества, так и за рубежом. Эмигрировавших учеников просят публично отрекаться от учителя, выезд с лекциями в зарубежные учебные заведения блокируется. Так, смеясь, он рассказывал, что в начале 90-х удалось выехать лишь в Токийский университет, и то только лишь потому, что ректор оказался из рода самураев. Хотя «звонок» с обещанием неприятностей последовал. Это, к слову сказать, наглядная иллюстрация уровня свободы, царящего в так называемом цивилизованном сообществе. А вот руководство университетской корпорации Кембриджа оказалось менее мужественным. Сначала пригласили, а потом позвонили и, извиняясь, отказались принять академика, сославшись на возникшие противоречия в профессорской среде в связи с его общественной деятельностью.

Фундаментальное исследование «Русофобия», выполненное на высочайшем интеллектуальном и фактологическом уровне, было полностью проигнорировано оппонентами. Кроме огульной ругани, подчас доходившей до истерики, оскорблений и угроз, никакого сколько-нибудь предметного обсуждения и, главное, попытки преодоления поставленных в книге проблем не было. Это, по словам Игоря Ростиславовича, абсолютно таинственное явление. Вот как сам он описывает эту загадочную ситуацию: «Казавшийся мне столь любопытный феномен “малого народа” не вызвал вообще никакого интереса, попыток принципиального обсуждения. А меня-то так поразила единообразность всех исторических реализаций этого явления! В критических статьях меня поразила какая-то пропасть взаимного непонимания, мои аргументы просто не воспринимаются критиками, наши рассуждения движутся в разных, не пересекающихся пространствах. Причем мне кажется, что в некоторых случаях это есть сознательное игнорирование сказанного как полемический прием». А с другой стороны, действительно, как еще может быть воспринята, например, такая сентенция математика: «…следует применять одну мерку к тем, кого судили в Нюрнберге, и к тем, кто уничтожал казаков». Ведь здесь же надо признать себя виновными и, главное, отвечать за совершение тех чудовищных преступлений по отношению к русскому народу, и прежде всего крестьянству и казачеству, в «романтически окрашенные революционные годы», а это для «малого народа» смерти подобно. Фундаментальный, жизненно необходимый вопрос, напрямую связанный с существованием России как исторически-территориального феномена и ее народа, остается до сих пор не только нерешенным, но даже не обсуждаемым. Сам Игорь Ростиславович с большим сожалением отзывается о невозможности подобного рода обсуждения: «Истинный трагизм нашей истории заключается в том, что к моменту, когда физически мы могли бы определять свое будущее, мы можем оказаться не готовыми идейно. Именно поэтому, как предпосылку создания русской власти, следует нашей первой задачей поставить — отстоять свое право осмысливать, обсуждать свою судьбу и историю. Обсуждать свободно, не оговариваясь десять раз, что “хоть мы и русские — но не шовинисты”, не стремясь каждое высказывание уравновесить другим, его смягчающим, не двигаясь тут как солдат по заминированному полю, в результате чего читатель (а может быть, и сам автор) перестает понимать, о чем, собственно, идет речь. Одним словом — без “внутреннего цензора” (не говоря уж о внешнем). Ведь мы принадлежим к виду Homo sapiens, и разум, способность обсуждения и понимания, является одним из самых мощных орудий, которыми человек пользовался за все время своего существования. Как же можно требовать, чтобы в вопросе, столь важном для нашего народа, мы от него отказались или пользовались им только в определенных узких рамках?»

В 1975 году Шафаревичу пришло письмо из Италии. Автор письма — тогдашний президент итальянской академии наук «Accademia Nazionale dei Lincei». (Часто употребляемое сокращение «Accademia dei Lincei» — «Академия рысьеглазых». Академики называют себя «рысьеглазыми» (lincei) в знак признания особой зоркости зрения, которая необходима для научного познания. Эпитет родился из переосмысления классического оборота «Линкеевы глаза» — намек на остроту зрения Линкея, впередсмотрящего у аргонавтов.) В письме Шафаревичу предлагалось выехать с семьей на веки вечные в Италию, с предоставлением академической виллы, полного пенсиона, и, главное, гарантировалась абсолютная свобода для математической и философской деятельности. Шафаревич отказался. Самое любопытное в этой истории то, что президент-академик был этническим евреем. Воистину в тысячный раз убеждаешься правоте знаменитой аристотелевской максимы: «Целое больше суммы частей, входящих в него», — а жизнь гораздо сложнее любого человеческого представления о ней.

Величие, мощь Шафаревича для нас, русских, для русской культуры, науки и, шире, русского бытия осознана далеко не в полной мере. Наследие гения, его творческий потенциал распознается людьми в течение довольно долгого времени. И все же великое счастье быть современником такого человека, иметь возможность прикасаться к плодам его творчества, наслаждаться и вдохновляться ими и, созерцая красоту и совершенство мысли, являемых в них, осознавать, что, если Бог еще посылает нашему народу подобных гениев, мы как народ не безнадежны в Его глазах.

http://www.moskvam.ru/publications/publication_894.html

Новости, Портреты, , , Permalink

Добавить комментарий